— Это как понимать — прекрасный дом? — презрительно спросил Чернявый.

— Там винтовая лестница — ну, вроде пробочника, ей уже двести лет. Держится без всякой опоры.

— Это как понимать — держится без опоры? Она что, висит в воздухе, что ли?

— Нет, тут противодействие сил — так Старый дохляк говорит.

— Ну, а что там еще?

— А еще там панели.

— Как в «Синем кабане»?

— Им уже двести лет.

— Разве Старому дохляку двести лет?

Майк вдруг захохотал, но сразу умолк. Все были настроены серьезно. Впервые с тех пор, как в начале каникул Т. забрел на стоянку, положение его пошатнулось. Достаточно было кому-нибудь произнести сейчас его имя, и стая тут же принялась бы травить его.

— Так чего ты туда поперся? — снова спросил Чернявый.

Он поступал по справедливости, это не было ревностью, он хотел, если только удастся, сохранить Т. для стаи. Его насторожило слово «прекрасный»: оно было из мира господ. В здешнем театрике один изображает таких: в цилиндре, с моноклем и говорит гнусаво. Его так и подмывало сказать «Ах, дорогой мой Тревор, любезный друг» и тем самым выпустить злого духа из бутылки.

— Вот если бы ты туда забрался тайком... — проговорил он печально. — Да, это действительно был бы подвиг во славу стаи.

— А так еще лучше, — возразил Т. — Я много чего разузнал.

Он по-прежнему смотрел себе под ноги, избегая их взглядов, словно весь поглощенный заветной мечтой, которой не хотел — или стыдился — делиться с другими.

— Что же ты разузнал?

— Старый дохляк на оба выходных уезжает.

Чернявый проговорил с облегчением:

— Ты хочешь сказать — мы сможем к нему забраться?

— И чего-нибудь стырить? — подхватил кто-то.

— Тырить мы ничего не будем, — отрезал Чернявый. — Просто залезем туда — это тоже здорово, скажешь, нет? А идти под суд нам ни к чему.

— А я и не собираюсь ничего там тырить, — возразил Т. — Я придумал кое-что получше.